Skip to Content

Пролет гусей. (Автор: Сабанеев Л. П.) Часть I

Едва ли где в России можно найти такое разнообразие и обилие дичи, как за Уральским хребтом, в южной части Пермской и в Оренбургской губерниях. Трудно представить себе то громадное количество косуль в Урале, тетеревов — в березовых лесах предгорий, гусей, уток и прочей водяной и болотной птицы — на бесчисленных озерах обширного и богатого края.В конце лета количество дичи, конечно, еще более увеличивается. К местовой птице прибавляются массы пролетной с севера, привлекаемой раздольем болот, многочисленностью пашен, обширными озерами, заросшими по берегам камышом и тростником и кишащими рыбой. Несметными стаями останавливаются здесь утки, тысячи гусей и казарок. Об них, то есть о пролете гусей и казарок, и разнообразной охоте за этими птицами мы и будем говорить в этой статье. 1. Еще в начале августа, иногда в конце июля местовые гуси (принадлежащие к обыкновенной породе гуменников), до того времени таившиеся вместе с молодыми в прибрежных камышах озер и речек, собираются в стаи и начинают летать на пашни — исключительно овсы и горохи. Здесь иногда подстерегают их или подползают к ним, но охота эта редко бывает удачна: местовая птица слишком чутка и осторожна; молодые гуси не уступают в том старым, без которых не бывает ни одной стаи, состоящей обыкновенно из 2—3-х выводков. Настоящая охота на гусей начинается гораздо позднее — в последних числах августа, когда появляются первые пролетные серя-ки. С того времени с больших болот Ирбитского, Камышловского уездов трогаются они в далекий путь и делают свой первый привал на бесчисленных шадринских и екатеринбургских озерах, окруженных необозримыми пашнями. Пришлецы эти всегда держатся отдельно от местовых гусей, не смешиваются с последними, и привычный глаз охотника всегда сумеет отличить коренных гуменников от стоялой пролетной птицы. Последняя летает иногда сотенными стаями, ходит и плавает заметно труднее, и перелеты ее на ночлег и кормежку далеко не имеют такой правильности: она летает зря, как говорят тамошние охотники. Между тем местовая птица, если ее не беспокоят, летает всегда на одни и те же поля и ночует постоянно на одном и том же озере. Конечно, и пролетные гуси, раз-другой побывавшие в переделках, уже не станут подпускать ни в телеге, ни навершне (т. е. верхового), тем не менее, несмотря на то, что они редко проводят на озерах более недели, их убивается несравненно более, нежели коренных гусей. Последние на открытом месте редко подпустят охотника с ружьем и на 150 шагов. Большую часть дня как пролетные, так и местовые серяки проводят на полях. Задолго до восхода солнца, едва забрежжится восток, выплывают они из камышей, с криком и гоготаньем поднимаются на воздух и длинной вереницей летят на высоте больших деревьев в поле, почти всегда <на>овсы, реже горох, еще реже пшеницу, почти никогда на рожь и ярицу. А так как за поздним севом, недостатком рабочих рук и большими запашками страда затягивается иногда до начала, даже средины сентября, то первое время гуси непременно садятся прямо в хлеб и только в сентябре выбирают такие пашни, где хлеб еще лежит в суслонах и не свезен в клади. На голом жниве их заметишь редко, разве перед самым отлетом. Во всяком случае, каждая стая гусей выбирает местом кормежки самые уединенные, наиболее отдаленные от жилья пашни и, как только начинается здесь уборка, выбирают себе новую, не менее пустынную местность, иногда верст за десять от прежней. Но если их никто не трогает и не стреляет, то серяки не особенно смущаются близостью жнецов и очень долго летают кормиться на одни и те же десятины. Горе тогда беспечному хозяину: стая гусей, повадившаяся летать на одно поле, уничтожает овсы на огромном протяжении. При виде этой помятой и потоптанной нивы, при взгляде на эту массу сломанных и обсыпавшихся колосьев с первого раза покажется, что не стая птиц, а целое стадо рогатого скота или табун лошадей произвел это опустошение. Разумеется, гуси не столько съедят хлеба, сколько примнут и осыплют его, тем не менее зачастую бывает, что целые поля, не стоящие жатвы, так и остаются неубранными. С этой точки зрения гуси еще вреднее уток, питающихся зернами, и несравненно безобиднее казарок, которые застают уже убранные поля и довольствуются тем, что подбирают упавшие семена и колосья. Редкие из них отеребливают верхний сноп суслона, до которого не достают и их длинные шеи. Около 9 часов, иногда позднее, битком набивши зоб и пощипавши поблизости травки или свежей озими, насытившиеся гуси возвращаются обратно на озеро и плавают здесь часу до 3-го, редко, впрочем, заплывая в камыши. В полдни почти всегда замечаешь их на средине озера и только в уединенных глухих курьях, т. е. заливах, можно издали наблюдать серяков на песчаных берегах, совершенно открытых, лишенных и малейшего следа какого-либо кустика. Пополоскавшись в воде, наглотавшись песку, отдохнув в безопасном месте и переварив все невероятное количество проглоченной ими пищи, гуси снова летят на облюбованное ими поле и возвращаются на озеро только поздним вечером, при последних отблесках потухающей зари. Темные силуэты кустарников во мраке осенней ночи почти сливаются с очертаниями камышей и со стеною желтой нивы, деревья принимают самые причудливые формы, а гуси все еще не покидают поля. Однако вечером они вовсе не кормятся с такою жадностью, как утром, и притом еще осторожнее. В это время нередко можно видеть, как стаи гусей бродят по лугу, пощипывая траву, или, лежа на брюхе, отдыхают тут в приличном отдалении один от другого, так как в противуположность казаркам серяки очень драчливы. Они никогда не ходят так трудно, как первые, и на земле всегда замечаются длинной вереницей, так что в поле редко удается убить более пары на один выстрел. Но вот все царство пернатых уже покоится в глубоком сне; ночная мгла все более и более обволакивает окрестные предметы, и лишь последние лучи догорающей зари бросают слабый свет на гладкую, как зеркало, водную поверхность. Стаи гусей летят на ночлег. Со сдержанным гоготаньем осторожно садятся они на средину озера, постепенно, приостанавливаясь при каждом подозрительном шорохе, подплывают к камышистым берегам и наконец вступают в курьи, со всех сторон обрамленные высокою стеною камышей. Здесь нередко ждут их силья, не шелохнувшись поджидает охотник, укрывший свой утлый челнок в густой листве пожелтевшего камыша или темно-зеленой чаще тростника, а не то, дрожа от холода, по пояс в воде осторожно бредет к ним ярый промышленник. Впрочем, человек со своим огнестрельным оружием и сильями не единственный опасный враг для гуся. Несмотря на свою величину и силу, последние нередко делаются добычей, разумеется, днем беркутов, кречетов. Только одни эти хищники могут справиться с серяком, и редкий ястреб осмеливается напасть на него. Даже орел-белохвостик, по-видимому, не может один на один справиться с гусем. На одном из озер, ближайших к Уралу, я застал однажды развязку борьбы гуся с белохвостиком. Несколько раз по-следний намеревался схватить сильную птицу, и каждый раз могучие удары ее крыльев обращали в бегство трусливого хищника. Наконец, когда оба соперника, измученные и общипанные, отдыхали в нескольких шагах один от другого — один на воде, другой на берегу, — откуда ни возьмись огромный беркут: свистя полусло-женными крыльями, как молния, спустился он с высоты и со всего маху ударил усталую птицу. Еще больше донимают гусей соколы, которых гусь и казарка боятся всего более. Впрочем, большие соколы — кречета — здесь довольно редки, и только осенью, именно в пролет гусей, вылетают они в степь и на озера из Кыштымского Урала, особенно с берегов Уфы и Чусовой, где гнездятся. Не один раз случалось мне видеть, как сильный и смелый хищник летит наперерез стае и, когда гуси придут в смятение и, тревожно гогоча, начнут разлетаться, стрелой падает с высоты и убивает избранную жертву, иногда еще и другую, но уже из-под низу. На очень большую стаю, летящую в строгом порядке, по-видимому, и кречет нападает очень редко. По крайней мере, охотники рассказывают, что подобная смелость редко обходится даром кровожадному хищнику. Что же касается обыкновенного сокола и балобана, также большого ястреба, то они здесь, по-видимому, бьют только одиночных отбившихся гусей и ловят исключительно мелкую казарку и уток. 2. Между тем как пролет гусей совершается с большою постепенностью, почти незаметно для человека, не знакомого с местностью и обычными перелетами местовых гусей, казарки, напротив, летят необычайно дружно, и пролет их на озерах производит поражающее впечатление. Стая за стаей, не только всю ночь, но и целый день летят казарки, тронувшиеся с пустынных островов Оби, где гнездятся общественно — тысячами, подобно чайкам на Волге и здешних озерах. Еще в последних числах августа показываются первые пролетные казарки, но эти передовые стаи малочисленны, летят в далекой выси и редко спускаются на пашни и озера. Без сомнения, это — птицы, но можно сказать утвердительно, что, например, белоло-бая казара гнездится не только в Верхотурском уезде, где я сам встречал ее летом, но и в смежном Камышловском уезде, под 56° с. ш., почти под одной широтой с Московской губернией, т. е. там, где гнездовье их было немыслимо и в прежние, далекие времена. Но все это только предвестники наступающего валового пролета, о громадности которого среднерусские охотники не имеют и понятия. Даже пролет гусей на Волге дает только слабое понятие об этой массе гусей, летящих с гнездовьев к южным берегам Каспия и южные страны Азии. И это только крайние колонны необъятного потока летящей птицы, захватывающего в ширину несколько сот, более тысячи верст. Этот широкий путь птицы, летящей с северных окраин Западной Сибири, дробится на несколько главных и множество второстепенных, куда принадлежат и цепи екатеринбургских и шадринских озер. Главная же масса птицы тянет гораздо далее к востоку, следуя берегам Оби, Тобола и Иртыша. В верховьях этих рек, в пустынных Киргизских степях, пути пролета сливаются, но разбиваются в высоких горах Средней Азии. Главные пути остаются без изменений, но направление второстепенных меняется через более или менее значительные промежутки времени, а также меняются и станции — места отдохновения и корма летящей птицы. Так, лет 20—30 назад на озерах юго-восточной части Екатеринбургского уезда убивалась масса казарок, о которой теперь помнят одни старики, правда всегда и везде любящие вспоминать свое старое время. В те счастливые годы гусей били на пролете целыми возами, солили сотнями на зиму. Все это совершенная правда, но обстоятельство это почти вовсе не зависело от изменения направления пролета: в самый разгар последнего казарки и теперь летят тысячами, стая за стаей, но большинство этих стай летит на пролет, саженях в 200 и выше от земли, откуда иногда уже смутно доносится их гоготанье, вдобавок еще ночью. Первый (?) роздых, первый привал утомленной и голодной птицы имеет место уже не здесь, а верстах в 60 к северо-востоку, на границе Екатеринбургского, Шадринского и Камышловского уездов, где и сейчас в Шаблише, Куяше и соседних озерах их бьют в огромном количестве. Но возвратимся к самим казаркам. Прежде всех в некоторых, хотя и редких, случаях в двадцатых числах августа появляются одиночные экземпляры и небольшие стайки т. н. немых казарок, немых гусей, больших — хрушких казарок, которые местами в Средней России, как в Ярославской губ., известны под названием кустарных гусей. Эти кустарные гуси даже еще крупнее серых и разнятся от них своим более темным и рыжеватым пером, черным носом и некоторыми другими признаками, о которых мы, впрочем, не станем говорить. По росту и виду их вообще легко смешать с гуменниками, но зато немые гуси резко отличаются от серых гусей и настоящих казарок своим глухим и хриплым криком: кричат немо, как выражаются здешние охотники, и отсюда произошли название немого гуся, большой немой казарки, в отличие от настоящей казарки-немка, впрочем довольно редкой на зауральских озерах. Случается иногда, что немые гуси замечаются и гораздо ранее, даже летом, но это одиночные отсталые экземпляры, подстреленные на весеннем пролете и залетовавшие на озерах. Впрочем, не так давно, лет десять назад, несколько пар немых гусей гнездились, по рассказам охотников, на одном из пустынных озер предгорий Каслинского Урала. Однако я не встречал их даже в Верхотурском уезде, на поемных озерах и глухих речках, впадающих в Сосьву с левой стороны, где начинаются непроходимые ельники, бесчисленные и необозримые моховые болота и местность постепенно принимает характер тундры дальнего севера. Настоящий, валовой пролет немых казарок всегда начинается в первых числах сентября, около рождества богородицы (8 сентября) и продолжается 2—3 дня, редко более; затем количество пролетных стай сразу уменьшается, и после воздвиженья (14 сентября) до Иванова дня (26 сент.), иногда до покрова замечаются только запоздалые стаи и отсталые птицы. Вообще пролет немых казарок немного значительнее пролета серых гусей, с которыми они довольно сходствуют образом жизни: чаще других казарок замечают на воде, редко ночуют в поле, ходят далеко не так трудно и осторожнее последних. Немного позднее, всего на несколько дней, впрочем, почти никогда ранее первых сентябрьских пасмурных и ветреных ночей показывается белолобая казарка — лысушка, плешивка приозерных охотников и рыбаков и малые немки. Последние, однако, несравненно малочисленнее белолобых казарок, которые с некоторыми более или менее значительными перерывами, зависящими от состояния погоды и направления ветра, летят сотенными стаями в течение двух недель. Позже всех казарок летит мелкая казарка — пискулъка, самая многочисленная и долее всех остающаяся на озерах. В середине сентября в туманную погоду и ненастье, ночью и ранним утром всюду, со всех сторон слышится ее звонкий безумолчный крик, прерываемый иногда менее пронзительным гоготаньем лысушек, еще реже хриплым криком запоздалых немых гусей. Прочие породы гусей здесь весьма редки, по-видимому, появляются случайно и то большею частию на весеннем пролете. Таковы белые полярные гуси и красношеяя казарка, впрочем более обыкновенная далее к югу, на озерах Челябинского уезда, уже в пределах Оренбургской губернии. Независимо от последовательности пролета выше названных пород казарок как сила пролета, так и продолжительность остановок, в свою очередь, зависят исключительно от состояния погоды. Самый развал пролета бывает в самую дурную погоду, дождь и слякоть, иногда даже мокрый снег, годами выпадающий здесь в середине сентября, хотя ненадолго. Хорошо, если ненастье непродолжительно, — тогда усталые, голодные и, быть может, еще нигде не отдыхавшие стаи, предчувствуя ясную погоду, жадно бросаются на жнивья, массами спускаются на луга, садятся на озера. Но вместе с наступлением этих ясных дней затихает и самый пролет: почти вся казарка останавливается там, где ее настиг канун ясных дней, и трогается опять-таки накануне ненастья. Немногие продолжают безостановочно свой делекий путь и длинными вереницами тянутся высоко над землею, откуда уже едва доносится их звучный крик. Напротив, весьма легко отличить те стаи, которые намереваются спуститься в окрестностях, хотя бы и за несколько десятков верст далее. Полет их уже более или менее низок, не имеет прежней силы и стремительности; они летят не прямо на юг или юго-запад, а иногда почти в обратном направлении; они не имеют уже такой правильности в расположении и нередко именно перед самым спусканием на землю сбиваются в беспорядочные кучи, кружатся на одном месте, как бы выбирая себе удобный ночлег и стоянку. И теперь еще в иные годы на ограниченном пространстве нескольких десятин можно встретить по 10—20 стай, по 50—150 особей в каждой. Всего труднее летят и вместе с тем всего многочисленнее стаи мелкой казары-пискульки — самой глупой и смирной из всех своих сродственников. Промышленнику нередко удается свалить из своего харчистого, далекобойного, хотя и далеко неприглядного Ружьишка, зараз до десятка этих доверчивых птиц — и все-таки стая отлетает на недальнее расстояние и еще не один раз подпускает охотника с подъезда. Отсталые и заблудившиеся пискульки чаще всех пристают к стаям домашних гусей и тогда подпускают на несколько шагов. Оставляя, однако, на время в стороне собственно описание разнообразных и крайне утомительных способов охоты, которые навряд ли соблазнят избалованного ружейного охотника с легавой собакой, — все эти охоты с подъезда, в телеге и навершне, с загоном, ползком, ночную стрельбу в камышах, в лодке и бродом, наконец, ловлю сильями, — мы сделаем теперь краткий очерк осеннего образа жизни казарок и закончим эту главу описанием пролета 1869 года, оставившего во мне, еще малознакомом со всеми богатствами громадного зауральского края, неизгладимое впечатление. Все породы казарок редко подолгу стоят на одном месте, чем резко отличаются от пролетных гуменников; они, видимо, торопятся своим отлетом в теплые края, почти никогда не кормятся долее трех дней кряду и при первом попутном ветре (т. е. северном и северо-западном, дующим им в спину) продолжают свой далекий путь и останавливаются снова за многие сотни верст далее к югу. От таких продолжительных перелетов, которые длятся по нескольку дней, от неустанного махания крыльями и, быть может, других болезненных условий у многих под крыльями замечаются как бы круглые вздутия — желваки, или мозоли, как называют их каслинские промышленники. Однако я не видал этих наростов и ничего не могу сказать об них, хотя не один раз замечал казарок, весьма тяжело поднимавшихся с земли, не иначе как после довольно продолжительного разбега и взмахивания крыльями, и находившихся всегда в хвосте колонны на некотором расстоянии от нее. Другим охотникам иногда случалось не только стрелять таких больных казарок, но и настигать их и ловить руками. Но, конечно, большая часть подобных индивидуумов становится добычею хищных птиц, особенно соколов.

http://wheelexpert.ru/653c.Rollerserf.htm купить двухколесный скейт роллерсерф.